Из небытия - Анастасия Шадрина

– Великий король, в битву нас поведи.

Смотрящий, от бед меня убереги,

Когда я уйду, ты детей береги,

Когда я умру, умоляю, прости.

Столь длинные дни,

Ночи так коротки.

Родные края

Стали так далеки.

И вместо любви – только боль и враги,

И вместо тепла лишь крови ручейки.

Великий король, в битву нас поведи,

Смотрящий, от бед меня убереги,

Когда я уйду, ты детей береги,

Когда я умру, умоляю, прости.

***

Жизнь в замке Аргенштайн постепенно начинала пробуждаться после долгих дней карантина. Залы, ещё недавно наполненные тяжёлым дыханием и стонами, теперь медленно заполнялись оживлёнными голосами. Слуги вновь начали расчищать коридоры, выпускать из покоев застойный воздух болезни. Былая тишина, от которой замок казался склепом, теперь отступала.

Эйдан шёл по коридору замка, и взгляды, встречающие его, были уже совсем другими. Одни склоняли головы, другие просто смотрели в спину, боясь или стесняясь глядеть в лицо неоднозначному спасителю. Несколько смелых произносили «спасибо» вслух. Эйдан отвечал кивком, без лишних слов. Благодарность его не грела, но и не оставляла равнодушным. Во внутреннем дворе его уже ждали: лекари и гвардейцы. Аника стояла рядом с привычно строгим выражением лица. Он заметил, как один из солдат держит в руках кандалы из рутена.

– Правда? – Эйдан вскинул бровь. – Мы снова играем в эту игру?

– Король настоял, – ответила Аника. – Это лишь… формальность.

– Очаровательно, – он усмехнулся и протянул руки.

С щелчком кандалы сомкнулись на его запястьях. Лёгкий, но ощутимый толчок прошёл сквозь тело, словно рутен узнал его магию и обнял её холодными руками. В тот же миг нечто внутри Эйдана стало стихать. Он замер на полшага, в груди отозвался тупой, незримый укол некого недомогания. Он чуть скривился.

– Мы идём в город, – сказала Аника. – Начнём с госпитального пункта около храма Смотрящего. Там ты подробно расскажешь им, – она кивнула на других лекарей, – как действует эссенция.

Эйдан молча кивнул. Делегация вышла в город. Некромант, окружённый лекарями и гвардейцами, шёл в рутеновых кандалах, что придавало его фигуре вид узника, а не спасителя. Некоторые жители Аль-Драндира, узнавшие Эйдана с неудавшейся казни, встречали его взглядами, полными недоумения и смешанных чувств. По мере приближения к храму, Эйдан заметил, что вокруг здания собралась толпа больных и страждущих.

Он остановился и обратился к Анике:

– Мы пойдём внутрь.

– Госпиталь с другой стороны, – напомнила она, прищурившись.

– Прежде чем мы начнём работу в госпитале, предлагаю зайти в сам храм. Там, насколько я знаю, многие заражённые продолжают молиться, надеясь на чудо.

Аника согласно кивнула. Внутри храма царила гнетущая атмосфера. Полумрак, запах ладана, смешанный с болезнью, и стоны немощных наполняли пространство. Больше всего было женщин с детьми, многие – совсем малыши с красными, горячими лицами. Некоторые пытались петь молитвы, их голоса срывались на хрип. На возвышении стоял священник. Его руки дрожали, слова проповеди выходили обрывистыми, голос срывался на болезненный кашель. Он опирался на алтарь, словно только это держало его на ногах.

В дальнем углу храма, почти затерявшись за столбом, сидел молодой человек с мольбертом. Он лихорадочно водил углём по листу пергамента, не отрываясь от сцены. Его глаза, полные напряжения, метались между лицами умирающих и самой атмосферой храма. На плече у него висела простая сумка с гербом «Вестника Альдреда» – столичной газеты, что прославилась своими быстрыми новостями и яркими заголовками. На клапане кожаной сумки был вышит герб: чёрный ворон с острым, изогнутым клювом, в котором он сжимал длинное перо. Глаза птицы были алыми, а за её спиной на фоне – витиеватый свиток, частично развернутый, как под напором ветра.

Эйдан остановился в самом центре храма, там, где плитка пола была стёрта тысячами шагов. Он замер, как вкопанный, в тени колонн, обведя взглядом сцену перед собой, и выдохнул почти беззвучно. В голове пронеслось: «Да, несомненно… Я чудовище». Все взгляды в храме обратились к нему, к высокому мужчине в простом тёмном плаще и в кандалах из рутена. Этого было достаточно, чтобы понять: он маг.

Его взгляд наткнулся на женщину у одной из колонн. Молодая мать, прижавшая к груди свёрток. Лицо её было осунувшимся, взгляд – стеклянным и обессиленным. Её большие глаза встретились с его, и он сделал шаг вперёд. Но она тут же отпрянула, инстинктивно прижав ребёнка плотнее к груди, кутая его в заштопанное одеяльце, словно оно могло спасти.

– Не бойся меня, – мягко произнёс Эйдан. – Я не причиню вреда.

Он опустил руку к поясу, где в кожаной перевязи покоился маленький стеклянный пузырёк, и открыл его быстрым движением. Две капли оказались у него на ладони. Они вспыхнули в полутьме слабым светом. Женщина не двигалась. Сил на сопротивление у неё уже не осталось. Эйдан плавно приблизил ладонь с эссенцией к ней. Магическая жидкость дрогнула и вдруг подскочила, почуяв цель. В воздухе она затрепетала, словно ощущая чью-то боль, а затем, повинуясь невидимому импульсу, одна из капель плавно двинулась к матери, другая – к младенцу. Прошло всего мгновение и в этой гнетущей, давящей тишине раздался крик, такой живой и громкий. Младенец подал голос. Его крошечные пальцы сжались, грудь рванулась в глубоком вдохе, он закричал, как будто только что родился.

Женщина уронила плечи, лицо её посветлело, словно с него смыли грязь в виде боли и бессилия. Щёки налились лёгким румянцем, губы задрожали. Она откинула край одеяльца, не веря своим ушам, и посмотрела на своё дитя. Слёзы облегчения потекли по её щекам от чуда, которое она уже не надеялась увидеть. Прихожане храма замерли. Все взгляды обратились к Эйдану. Потрясённый шёпот пронёсся по залу, как ветер.

Первой зашевелилась женщина, находившаяся ближе всех, она поползла вперёд, опираясь на локти, тянулась к нему, дрожащими губами шепча:

– Пожалуйста… помогите.

Её голос подхватили остальные. Один за другим те, кто ещё мог двигаться, поднимались на ноги или тянулись к нему руками, ползли, склонялись. Даже седой, осунувшийся священник с трудом слез с возвышения и подошёл ближе, хрипло кашляя, с мольбой в глазах. Теперь в фигуре Эйдана, несмотря на кандалы, было что-то неоспоримо властное. Его побаивались, но в то же время молили. О нём не думали как о человеке – скорее как о силе, спущенной с небес самим Смотрящим в ответ на их мольбы.

В углу молодой художник в спешке сдёрнул набросок с мольберта – прежняя сцена показалась ему оскорбительно пустой, унылой и безжизненной, она больше не имела смысла. А эта требовала срочности. Его пальцы дрожали от возбуждения. Он лихорадочно двигал углём, ловя свет, тени, лица – этот миг, когда чудо происходило на его глазах.

***

Карета резко подпрыгнула, налетев на камень, и Ирис проснулась, едва не ударившись головой о стенку. Она моргнула, стряхивая остатки сна, и выглянула в окно. Сквозь густую листву леса проглядывалась извилистая дорога, по которой они двигались.

– Долго ли нам ещё ехать? – спросила она, обращаясь к сидящему напротив канцлеру.

– Уже подъезжаем, – вежливо ответил Ангус Тармон, отрываясь от своих бумаг. – За следующим поворотом откроется вид на Каймур.

Карета замедлила ход, и вскоре лес расступился, открывая взору ворота города. Над ними возвышались шпили замка, слегка затянутые плотным небом. На воротах по обе стороны были размещены гербы дома Ровенвальдов: на голубом фоне было изображено дерево, пронзённое молнией. Этот символ олицетворял силу, стойкость и решимость – качества, присущие этому древнему роду.

Когда карета приблизилась к воротам, раздался звук горна, и створки медленно распахнулись. Внутри города улицы были вымощены булыжником, а по обеим сторонам стояли старые деревянные дома с покосившимися крышами. Людей на улицах было немного; в основном встречались стражники и редкие прохожие, спешащие по своим делам. Карета проехала через город и въехала во внутренний двор замка. Он производил